"Я люблю его больше,чем родных детей"
(«Psychology-Female»)
История одного ребенка, усыновленного иностранной семьей.
Три года назад Земфира де Вирджилиис, гражданка РФ и Италии, взяла из московского дома ребенка трехлетнего мальчика c диагнозом ДЦП. Она усыновила его и тут же увезла в Италию. До этого момента Феликс не мог ходить, сегодня он бегает и играет в футбол.
Ребенок по интернету
Эта история началась в июне 2009 года. Я зашла на сайт префектуры Юго-Западного административного округа Москвы (у меня здесь квартира), чтобы написать жалобу на директора нашей управляющей компании. Ее сотрудник за какую-то копеечную услугу ободрал меня как липку. И тут вижу баннер: «Ищу маму». Я кликнула на него и попала на сайт специализированного дома ребенка нашего округа. Там – фотографии детей, от которых по разным причинам отказались родители…Подозвала к экрану своих детей – 19-летнюю Иларию и 13-летнего Алана: «Посмотрите, какие детки». И уехала с мужем по делам.
Когда вернулась, сын и дочь, распечатавшие все фотографии, протянули мне одну и сказали: «Мам, давай возьмем этого мальчика». Это было нашим совместным решением – взять ребенка. И я начала оформлять документы на усыновление, прошла врачей, получила справку о том, что не была судима, проконсультировалась с органами опеки…В общем, об этой эпопее можно написать целый роман. Не открою Америки, у нас вся система усыновления пронизана снизу доверху коррупцией, но я никому не дала ни копейки – это было мое принципиальное решение.
Мой самолетик
Я поехала в дом ребенка с документами, надеясь познакомиться с пятилетним Тимуром, которого выбрали мои дети. Но мне сразу сказали, что он не умеет говорить и у него очень серьезные проблемы…В какой-то момент ко мне подскочил голубоглазый и светловолосый мальчик, он обхватил меня за ногу, а потом на одной ножке начал скакать вокруг, расставил руки в стороны, изображая самолетик, который в знак приветствия покачивает крыльями. В этом было столько отчаянного желания мне понравиться…У меня сжалось сердце. Наверное, воспитательницы ему сказали, мол, никому ты не нужен, никто тебя не усыновит. Он и решил проявить себя таким образом…В ту же секунду я поняла, что возьму именно его. Я пролистала его личное дело, в которое заносятся данные о людях, которые приходили к нему на смотрины, чтобы потом усыновить. Его папка была пуста. К нему никто не приходил даже для того, чтобы с ним познакомиться…Да, в этом доме ребенка я не увидела ни одного российского усыновителя. Там я познакомилась с двумя парами – из Испании и из Италии. Итальянцы забирали в Геную двух детей – брата и сестру. Я была уверена, что смогу поставить на ноги этого ребенка – во всех смыслах. Ведь он не мог ходить, потому что одна его ступня, изуродованная ДЦП, висела вертикально. Он наступал на пальчики. И первое время мы носили его на руках…Я вернулась домой и рассказала о нем детям. Алан только спросил: «Ты выбрала другого мальчика?» – «Да», – сказала я. Себе я объясняла свой выбор тем, что не смогла бы вылечить Тимура, мне не хватило бы сил, терпения и средств…История болезни
И сколько потом меня ни отговаривали врачи, друзья и знакомые, муж, который не был против, но и не проявил особого энтузиазма, я решила усыновить Ефима (мы поменяли ему имя, теперь его зовут Феликс). Биологическая мама родила его в 16 лет, Феликс был ее вторым ребенком. Она наркоманка, но это, к счастью, никак не отразилось на здоровье сына. Да, мой мальчик родился 28-недельным. По шкале Апгар (Система быстрой оценки состояния новорожденного по 10-балльной шкале – Прим. «ДО».) он едва дотягивал до отметки «3». (К слову, мои дети родились с показателями, близкими к 10 баллам.)
Это значило, что врачи оценивали его шансы на выживание как очень низкие. Не жилец, одним словом. По статистике, из младенцев с такими показателями выживает только 1% детей. Из истории болезни, которую я с большим трудом выбила у врачей, стало ясно, что к трем годам Ефим два раза переболел воспалением легких, перенес 8 операций…У него на больной ножке рубцы с палец толщиной, это значит, что по ним резали много раз. Большую часть своей маленькой жизни – два года – мой будущий сын провел в больницах. Окулист диагностировал у него серьезную дальнозоркость, а психолог посчитал, что ребенок недоразвит, говорит плохо и мало…Суд да дело
Решение принято, документы на усыновление поданы. Потом состоялся суд, на котором председательствовала удивительная судья Татьяна Долгова. Ребенка нам отдали. После суда я первым же самолетом увезла Феликса из России в Италию. Почему? Здесь нет возможности вылечить таких детей. Я знаю, что такое российская медицина, у меня мама – врач.
Итальянские врачи
Когда я привела сына на прием к итальянскому доктору, первое, что мне сказал Феликс: «Мама, не бойся, он хороший». Как же с ним обращались врачи в России, если он так реагировал на вполне обычный прием?.Мы проверили зрение у окулиста, оказалось, что никакой дальнозоркости нет и в помине. А когда Феликс начинает говорить, его не остановить…Я не понимаю, почему российские врачи ставят диагнозы, которые потом не подтверждаются независимыми специалистами? Такое впечатление, что чем страшнее они (диагнозы), тем больше денег из бюджета можно вытянуть на лечение такого ребенка. В той же истории болезни я увидела список препаратов, которыми Феликса пичкали практически с младенчества.
Уже в Италии, когда я перевела их название и показала докторам, те схватились за голову. Эти медикаменты запрещены здесь. А когда врачи узнали, в какой дозировке мой маленький сын их получал…Один профессор сказал: «Что эти (он даже не назвал их врачами) с ним делали!» У всех итальянских докторов одна версия – над детьми-сиротами в больницах ставятся бесчеловечные опыты…Видимо, это делается для того, чтобы потом на основе полученных результатов защитить диссертацию, получить научную степень. При этом Феликса больше не оперировали, все его лечение в Италии – это физиотерапия. Через некоторое время он уже начал нормально ходить. Сейчас я стала едва ли не самым главным консультантом для мам, у которых дети больны ДЦП. Я в Сети рассказываю им, что нужно делать, как вылечиться от этого недуга. Думаю, что, если бы я не забрала сына из дома ребенка, его бы опять затаскали по больницам. Не уверена, что он был бы жив сейчас.
Реабилитационный период
Первые полгода у нас дома был ад. Феликс вдруг начинал кричать, плакал без причины, если ему что-то не нравилось, швырял на пол вещи…Были моменты, когда он, видимо, боясь, что его ударят, забивался в угол и закрывал голову руками. Потом он рассказал, что в больнице его били. И стало понятно, почему он себя так вел. У сына до сих пор реабилитационный период – несмотря на то, что он нормально ходит.
В нашей семье он окружен вниманием и любовью. У него есть старшие брат и сестра, которые без Феликса жить не могут. Илария, окончившая университеты в Венеции и в Лондоне, сейчас работает в столице Великобритании помощником мэра. Когда мы разговариваем с ней по скайпу, первое, что она спрашивает: «Где Феликс?» Алан, который, как все итальянские подростки, увлечен футболом, играет в него с младшим братом специальным мягким мячом. Феликс сегодня почти не говорит по-русски, хотя язык понимает.
Когда я забирала его из московского образцово-показательного дома ребенка, он не знал простых слов, не знал, что такое настольная лампа, виноград. Не имел представления о том, что такое компьютер, мобильный телефон или айпэд. Сейчас у него есть свой компьютер, и он отлично разбирается в нем. Он уже забыл, что с ним было в России. Это было слишком страшно.
Мой Феликс
Моя жизнь обрела смысл с появлением в ней приемного сына. В момент его усыновления мои дети были достаточно взрослыми, у них уже появились свои интересы. Алану было 13 лет, Илария училась в университете. Я не чувствовала себя им нужной. Но, когда в семье рождается ребенок, у женщины как будто открывается новое дыхание. То же самое произошло и со мной. Феликс – моя жизнь. У меня ощущение, что он был всегда. Я не знаю, как это объяснить – слова слишком бедны, чтобы описать чувства, которые я испытываю к нему. Сейчас могу сказать, что своих родных детей не так любила, как люблю его. Хотя они родились у меня в достаточно сознательном возрасте. Илария появилась на свет, когда мне было 26 лет, Алан – в 33 года.
Новая жизнь
Феликс начал называть меня мамой еще в Москве, когда я пришла к нему во второй раз. Он, как любой ребенок, страшный шантажист, иногда начинает капризничать. Но у меня большой опыт воспитания старших детей, которые, как все дети, тоже были большими специалистами в искусстве манипуляции. Хотя я держалась из последних сил, чтобы не подбежать к упавшему малышу, чтобы не поднять его и не пожалеть. Я и другим запрещала это делать. Упал? Поднимется. Ободрал коленку? Обработаем ранку и заклеим пластырем. Ударил руку, больно? Дай поцелую, пройдет.
Но с Феликсом этот прием не работает. Когда он на меня сердится, говорит, что уйдет жить к другу. «Хорошо, – говорю ему я, – сегодня останься с нами, а завтра пойдешь». Назавтра он забывает о своих обидах. И жизнь идет своим чередом. Когда я укладываю Феликса спать, мы обязательно должны пообниматься, я целую его. И он всегда меня спрашивает: «Мамочка, как ты меня любишь? Сильнечко-сильнечко?» Как- то я ему сказала, что люблю его сильнечко-сильнечко, с тех пор он повторяет это каждый вечер. Я не скрываю от него, что он – приемный ребенок. Все в округе это знают. Но он слишком мал, чтобы понять это. И потом не хочу, чтобы однажды какой-нибудь «добрый» человек рассказал сыну правду. Иногда Алан жалуется на младшего брата, мол, Феликс сделал то или это. Я ему отвечаю: «Ты переживи, что пережил он в первые три годы своей жизни». И все, вопросов больше не возникает.