Двое

У поезда, застыв, задумавшись -

в глазах бездонно и черно, -

стояли девушка и юноша,

не замечая ничего.

Как будто все узлы развязаны

и всё, чем жить, уже в конце, -

ручьями светлыми размазаны

слезинки на её лице.

То вспыхивает, не стесняется,

то вдруг, не вытирая щёк,

таким сияньем осеняется,

что это больно, как ожог.

А руки их переплетённые!

Четыре вскинутых руки,

без толмача переведённые

на все земные языки!

И кто-то буркнул: - Ненормальные! -

Но сел, прерывисто дыша.

К ним, как к магнитной аномалии,

тянулась каждая душа.

И было стыдно нам и совестно,

но мы бесстыдно всё равно

поворовски на них из поезда

смотрели в каждое окно.

Глазами жадными несметными

скользили по глазам и ртам.

Ведь если в жизни чем бессмертны мы,

бессмертны тем, что было там.

А поезд тронулся. И буднично -

неужто эта нас зажгла? -

с авоськой, будто бы из булочной,

она из тамбура зашла.

И оказалась очень простенькой.

И некрасива, и робка.

И как-то неумело простыни

брала из рук проводника.

А мы, уже тверды, как стоики,

твердили бодро: - Ну, смешно!

И лихо грохало о столики

отчаянное домино.

Лились борщи, наваром радуя,

гремели миски, как тамтам,

летели вёрсты, пело радио…Но где-то,

где-то,

где-то там,

вдали, в глубинках, на скрещении

воспоминаний или рельс

всплывало жгучее свечение

и озаряло всё окрест.

И двое, раня утро раннее,

перекрывая все гудки,

играли вечное, бескрайнее

в четыре вскинутых руки!

Римма Казакова, 1974